«Дневник эфемерной жизни»

    Почему воспоминания о неразделенных чувствах всегда наводят на грустные мысли, это же все равно чувства, и, казалось бы, надо быть благодарным за то, что кто-то наградил тебя таким образом? Почему лишь эти самые воспоминания служат мотивацией к какой-либо усердной деятельности: "Я докажу ей, что она поступила опрометчиво, что она не поняла меня, не увидела всех моих талантов". Почему?
    Особенно неприятно, когда объект неразделенных чувств с каким-то снисхождением, предлагает остаться просто друзьями. "Только не это. Остаться друзьями? Развести маленький огородик на остывшей лаве угасших чувств? Нет, это не для нас с тобой. Так бывает после маленьких интрижек, да и то получается довольно фальшиво. Любовь не пятнают дружбой. Конец есть конец", – писал Ремарк, и именно эти строки привлекли мое внимание. Похожая мысль встречается у него буквально через несколько страниц: "Ни один человек не может стать более чужим, чем тот, кого ты в прошлом любил". Слишком тяжело снова встречаться с ним, улыбаться с таким видом, будто ничего не происходит, будто та боль, которую ты испытал, ничего не значит, а по-другому ты уже не можешь… тебе просто необходимо периодически видеть этого человека, и ты готов поступиться всем: гордостью, самооценкой, собственным спокойствием. Я специально не употребляю слово любовь по отношению к этому событию моей жизни, так как толком не разобрался в нем… В любом случае, очень обидно быть игрушкой в чужих руках, особенно обидно, когда ты не просто игрушка, а некое подобие спортивного снаряда, на котором девушка лишь проверяет свои силы и готовиться к последующим "спортивным" победам.

Читал Ремарка ("Триумфальную Арку") и наткнулся на очень интересную цитату: "Ты, подкинутая мне судьбою однажды ночью, бездумная и властная любовь, ворвавшаяся в мою жизнь, во сне заползшая мне под кожу; ты, не знающая обо мне почти ничего, кроме того, что я тебе сопротивляюсь, и лишь поэтому бросившаяся мне на встречу. Едва я перестал сопротивляться, как ты сразу же захотела двинуться дальше... Вот я стою здесь, я жалок, и когти ревности разрывают мне все изнутри; я и хочу и презираю тебя, восхищаюсь тобою и боготворю тебя, ибо ты метнула молнию, воспламенившую меня... ты заронила в меня искру жизни, темный огонь. Вот я стою здесь, но уже не как труп в отпуске – с мелочным цинизмом, убогим сарказмом и жалкой толикой мужества. Во мне уже нет холода безразличия. Я снова живой – пусть и страдающий, но вновь открытый всем бурям жизни, вновь подпавший под ее простую власть! Ты вернула мне то, чего не могли мне вернуть ни Платон, ни хризантемы, ни бегство, ни свобода, ни вся поэзия мира, ни сострадание, ни отчаяние, ни высшая и терпеливейшая надежда, – ты вернула мне жизнь, простую, сильную жизнь, казавшуюся мне преступлением в этом безвременье между двумя катастрофами! Привет тебе! Благодарю тебя! Я должен был потерять тебя, чтобы уразуметь это! Привет тебе!..".
Заинтересовала она меня прежде всего тем, что перекликается с одним из постов моего друга Мазая, который пришел к этой мысли, к сожалению, исходя из собственного опыта. С другой стороны, мысль о том, что любовь вторгается в нашу жизнь особенно часто в то время, когда мы ее не ждем, по-моему, очень справедлива... Но как же так? Может быть ее так мало, потому что так много людей, с трепетом ожидающих ее. "Значит, не пришел еще твой час, – говорят друзья. – Ты не сможешь пропустить это чувство: вот он идет, человек твоей мечты, твоя судьба". А может быть, этот человек не появляется, потому что ты так сильно ждешь его? В любом случае любовь награждает нас жизнью... Спасибо ей за это!

    В позапрошлом году в моей жизни произошел интересный случай, которому я не уделил должного внимания. Сейчас, вспомнив его, я осознал, что событие это весьма символично. Была тогда у меня книга под названием "Золотой храм" одного из лучших, по моему мнению, японских писателей Юкио Мисимы. 
    В тот год я был сильно увлечен его творчеством, надо сказать, очень своеобразным... во-первых, это особая восточная психология и мировоззрение, а во-вторых, его так называемая "эстетическая концепция Смерти". Все его творчество каким-либо образом связано с темой Смерти (именно с большой буквы), проникнуто любовью и какой-то безумной страстью к ней ("И вновь, с еще большей силой, я погрузился в мечты о смерти, в ней видел я подлинную цель своей жизни…"). "Очарованный смертью" я читал его произведения. 
    Поводом к написанию романа послужило событие 1950 года, когда обезумевший монах сжег прекраснейший из киотоских храмов Кинкакудзи. Юкио Мисима, тонкий ценитель как всего прекрасного, так и всего безумного не мог оставить без внимания такое событие… в романе он приводит мысль о том, что все Прекрасное, имеющее материальную оболочку, не может быть долговечным, следовательно, чтобы достичь совершенной Красоты оно должно умереть. Монах, безумно любивший этот храм, решает сделать его идеальным, свободным от материальной сущности, чтобы Красота его огненным фениксом летала в воздухе. 
    Итак, к чему я все это вспомнил, моя мама решила как-то постирать сумку, в которой я ношу спортивную форму, а в боковом кармане была эта самая книга, и таким вот образом, совершенно неосознанно, она помогла книге достичь совершенной красоты, и плывет эта Красота сейчас водным фениксом по нашей бренной земле…

    Наступила вот в моей жизни очередная «неделя самостоятельной работы» (по-моему, институт таким образом просто пытается сэкономить на электричестве, заставляя нас всю неделю сидеть в библиотеках, мы же используем это время для прогулок и просмотра телепередач – в общем, делаем все кроме этой самой работы). На этот раз нам дали задание по теоретической грамматике японского языка, должен сказать, это намного интереснее, чем писать реферат о Маргарет Тэтчер на английском (мое задание прошлого года). Не знаю, что на меня нашло, но я приступил к работе уже (!) на второй день: сижу вот и перевожу статью «Классификация частей речи» из энциклопедического словаря, и становится мне что-то уже плохо... в глазах рябит от обилия терминов... мозг уже расплющился и потихоньку начинает сворачиваться в трубочку… Забавная вещь, перевожу словосочетание дословно, используя словарные значения, и получается у меня: «слово, служащее для определения предиката, стоящего в обстоятельственной форме», и все бы хорошо, если бы под столь угрожающей формулировкой не скрывалось простое «наречие»=). В общем, жуть… и в библиотеку все-таки надо ехать…

    Теперь я по-настоящему верю, что весна пришла… солнышко светит, и люди, выползая из метро, щурятся, словно довольные коты. В автобусах по-весеннему нарядные школьницы обсуждают, по-моему, только мальчиков: громко, на весь автобус, говорят о достоинствах очередного Пети (или Васи, о достоинствах какого-нибудь Тимура ни разу не слышал =), заключающихся исключительно в высоком росте или недюжинной физической силе (понял: все Тимуры низкие и слабосильные). Все улицы забиты курсирующими туда-сюда влюбленными парочками, заглянешь в окно какого-нибудь кафе и обязательно увидишь там красивую девушку, на столе рядом с ней – красную розу, а напротив – мужественного «принца». Дневная идиллия столичного города…
    Ближе к ночи картина совершенно другая… возвращаешься домой на метро и видишь такую картину: изрядно подвыпивший молодой человек спит, опустив голову на колени своей «дамы сердца», лицо у него красное, рот полуоткрыт – одним словом, мерзкая картина. Лица девушки не видно, оно покоится на могучей спине парня. Две косички, довольно неухоженного вида, лежат на плечах, девушка вроде бы спит, но руки продолжают гладить голову парня, как-то механически (больше из-за необходимости, нежели от избытка чувств). Он периодически довольно похрюкивает в ответ… а алюминиевая банка из-под коктейля лежит в луже у него под ногами. Вот такая вот ночная алюминиевая любовь…

    Дождь барабанит по подоконнику, и на улице мокро, как-то неуютно… этот дождь совершенно не похож на весенний: ветер еще холодный, и солнца так мало. По-моему, он больше похож на осенний…
    Осенью позапрошлого года моросил такой же дождь, на душе было как-то тоскливо. Я вышел из Библиотеки иностранной литературы и решил зайти в книжную лавку (было у меня какое-то предчувствие), долго рылся на букинистической полочке. Много хороших книг на английском языке там было, сейчас уж и не вспомню какие. Я составил личный рейтинг желаемых книг и уже остановил свой выбор на одной, как мне попалась маленькая, невзрачная с виду книжка: сборник рассказов Уильяма Сарояна. Желтого цвета, потертая, карманного формата, даже не знаю, чем она привлекла мое внимание, возможно именно своей ветхостью, я уверен, ее не раз перечитывали. В общем, руки мои сами потянулись к ней (вот и не верь после этого в судьбу, рок и прочий фатализм), я понял, что обязан купить ее. И предчувствие меня не подвело: еще в метро, перелистывая книгу, я понял, что не ошибся. Тематика рассказов настолько соответствовала моему настроению… Один рассказ особенно пришелся мне по душе, и почему-то я решил, что обязан его перевести.
    И вот этот перевод, с некой претензией на художественность. Буду рад, если у кого-нибудь хватит времени (ведь для нас это роскошь) и сил прочитать его. Пожалуйста, не оценивайте слишком строго =)

    Это лето было, пожалуй, самое необыкновенное в его жизни.
    Он сидел на берегу моря, любуясь водой и окрестным пейзажем, и ему совершенно не хотелось думать обо всех этих проблемах, трудностях, которые преподносит нам жизнь. Где-то в глубине мозга мысль о том, что в данном случае это всего лишь глупость, смехотворность которой подчеркивается ее надуманностью, не давала ему покоя. Понемногу небо становилось светлее, и он повернулся к источнику казалось еще такого нереального и мягкого света. Небольшая по протяженности лесополоса, вставшая на его пути, была словно охвачена холодным розовым пламенем. Из-за того, что небо было хмурым, тяжело было определить контуры пятна, ставшего уже почти красным. Оно, увеличиваясь, стало постепенно концентрироваться в одном сияющем полукруге. Лишь через несколько мгновений стало совсем светло, и четкий солнечный круг начал свое движение по небосводу, одним своим видом доказывая несущественность всех человеческих переживаний.
    Не желая признавать бессмысленность своей грусти, он перевел взгляд на воду, залив в это утро был очень спокоен: лишь в нескольких местах совершенная гладь воды была подернута мелкой рябью. Не воспринимая эту картину в утреннем свете, память еще хранила ее таинственный и печальный ночной образ. Особенно завораживающей его чертой была лунная дорога, пересекающая залив по диагонали. Словно скрывая некую тайну, она манила его, призывала расстаться со всеми мирскими мыслями и спокойно уйти. Для этого достаточно было лишь пройти по ней, медленно погружаясь в переливающееся серебро. В этот момент он понял, что ночное серебро ближе ему, чем дневное золото, уже завладевшее всем вокруг. Понемногу к нему вернулась чувствительность, и, почувствовав холод, он застегнул куртку, теперь только одна мысль одолевала его. Мысль о том, какое это холодное и омерзительное утро.

     Специально не стал приводить еще один отрывок из той же статьи: не хотелось портить первое впечатление… А сейчас, откровенно говоря, хочется немного погрустить.
    Напомню, в первой части говорилось о величии гуманитарных наук и их роли в нашей жизни, но во всем хорошем должна быть своя ложка дегтя: «…Он [учитель] ведь хочет как лучше: стремится дать молодым такую специализацию, которая позволила бы им пробиться в техническом мире, где слова «гуманитарные науки» отдают сарказмом…»
    Мне кажется, что это явление происходит не только в Испании… Мы живем в эпоху технических открытий, благодаря которым жизнь человека становится легче с каждым днем. Страны и народы делятся прежде всего техническими знаниями, кажется, что даже (уже набившая оскомину) глобализация проходит на основе естественных наук, но никак не на основе гуманитарных. Общество стремится к некой «идеальной» объективности, отождествляя ее с истиной, а ведь в основе гуманитарных наук, напротив, всегда была субъективность. Мы живем также в эпоху толерантности, которая вроде бы подразумевает терпимое отношение ко всему субъективному, но нет же, высшим ее проявлением является «невыпячивание своего я» (ведь все люди равны), всякая индивидуальность воспринимается как некая форма эгоизма. Объектом многих литературных произведений является человек такой, какой он есть: без прикрас, со своими проблемами и несовершенствами. Зачем же современному техническому обществу такой человек? Зачем ему мысли и идеи о том, что есть в этом мире такие вещи, которых оно не способно достичь? Такое общество, по всей вероятности, очень не любит ошибаться, а тем более признавать свои ошибки, следовательно, есть только одно доступное решение: сделать человека похожим на деяние рук своих – машину, без какого-либо собственного мнения и разных отвлекающих чувств… Что явно приведет к печальным последствиям…